Князь Владимир Оболенский
ТАРИХЧИ
120 лет назад, в феврале-марте 1906 года, в Российской империи проходили выборы в первую Государственную Думу. В то время под влиянием революционных потрясений 1905 года и давлением общественного мнения царское правительство было вынуждено уступить и пойти на создание парламента и введение ограниченных гражданских свобод.
Царский манифест 17 октября 1905 года, даровавший подданным империи свободу совести, собраний и слова, был с воодушевлением встречен населением Крыма. Известный русский врач, писатель и политический деятель того времени Сергей Елпатьевский (1854-1933), долгое время проживавший на Южном берегу Крыма, а в 1920-е годы бывший личным врачом В. Ленина, в своих мемуарах так описывал воодушевление октябрьских дней 1905 года: «В Алупке было сначала недоумение — с каким флагом, красным ли революционным или государственным, должна идти демонстрация. Решили связать оба флага, один — как символ единства России, другой — как знамя братства народов и знамя новой жизни. С таким флагом и ходила демонстрация. Русские ходили к татарам, к мечети, татары приходили к русским, обменивались поздравлениями и пожеланиями, речами».
Выборы первой Государственной думы стали большим политическим событием. Особенностью избирательных кампаний дореволюционного времени было то, что они были многоступенчатыми и непрямыми. То есть избиратели голосовали не за кандидатов в депутаты непосредственно, а выбирали выборщиков, которые должны были определить членов Думы из своего числа. При этом военные, женщины и люди моложе 25 лет избирательных прав не имели вовсе.
Во время выборов избиратели были разделены по куриям, каждая из которых избирала своих выборщиков по отдельности: землевладельческую, городскую, крестьянскую и рабочую. Это была весьма сложная и затратная по времени система. Так, например, в курии землевладельцев сначала проходили собрания мелких собственников земли. Они избирали своих представителей, которые на уездном съезде вместе с крупными землевладельцами определяли выборщиков, делегировавшихся на общегубернское избирательное собрание. Последнее, собственно, и определяло, кто будет представлять губернию в Думе.
Одним из первых представителей Таврической губернии в Думе стал князь Владимир Андреевич Оболенский (1869-1950). Это был известный политический деятель того времени, являвшийся одним из лидеров либеральной конституционно-демократической партии. Ниже мы представляем вниманию читателей довольно обширный фрагмент из его воспоминаний, впервые опубликованных в 1916 году в сборнике, посвященном 10-летию российского парламентаризма. Этот фрагмент примечателен тем, что он весьма ярко описывает процесс думских выборов на Южном берегу Крыма и активное участие в них местного крымскотатарского населения.
Надо отметить, что в 1906 году крымские татары активно поддерживали на выборах либеральную оппозицию. Создаваемая Исмаилом Гаспринским Мусульманская конституционная партия делала ставку на союз с общероссийской Конституционно-демократической партией. Однако период либерализации общественно-политической жизни оказался не очень долгим. В том же 1906 году первая Дума была распущена царем, а несогласные с этим решением депутаты, призвавшие население к гражданскому неповиновению, были подвергнуты репрессиям. В частности, В.Оболенский был выслан из Крыма и получил три месяца тюрьмы.
Уже в 1917 году партия кадетов и национальное движение крымских татар оказались по разные стороны политических баррикад. Будучи одним из лидеров крымских кадетов и председателем Таврической земской управы, В.Оболенский (вернувшийся на полуостров после октябрьского переворота в Петрограде) весьма негативно оценивал деятельность Курултая и его лидеров. Вместе с тем он продолжал поддерживать хорошие личные отношения со многими крымскими татарами Южного берега, особенно с жителями села Биюк-Ламбат, в окрестностях которого находилось имение Саяни, принадлежавшее его тестю — председателю ялтинской уездной земской управы В.Винбергу. Эти хорошие отношения с местным крымскотатарским населением позволили В.Оболенскому и его семье пережить и первый (январь-апрель 1918 года) и второй периоды (лето 1919 года) установления в Крыму советской власти. О последнем он вспоминал так: «Однако большевики были настолько уверены в том, что и я бежал, что меня не разыскивали. Поэтому я свободно жил в имении моего тестя, стараясь лишь не показываться в населенных местах. Виделся я только со знакомыми татарами, но татары врожденные конспираторы и лишнего не болтали».
В 1920 году, с поражением белой армии, В.Оболенский навсегда покинул Крым и остаток своей жизни провел в эмиграции во Франции.
Выборы в Таврической губернии
В. А. Оболенский
В Алуште
Ярко и бодро светит крымское весеннее солнце, и так же бодро и радостно у меня на душе: я еду по пыльной алуштинской дороге к новому зданию ночлежного приюта, в котором должны производиться выборы выборщиков от мелких землевладельцев в первый русский парламент.
Около ночлежного приюта в ожидании открытия собрания расположилась лагерем большая толпа татар, среди которой озабоченно снует и отдает какие-то распоряжения низшим полицейским чинам становой пристав.
При выборах в первую Думу татары южного берега Крыма могли участвовать в двух куриях – в курии крестьянской, как члены сельских обществ, и в курии мелких землевладельцев, как владельцы земельных участков на праве полной собственности. И неожиданно для всех татары нашего района свое право двойных выборов использовали весьма широко.
В Алушту собрались домохозяева не только ближайших, но и отдаленных на 40–50 верст деревень. Последние вышли еще накануне и брели пешком целую ночь, чтобы утром поспеть на выборы. Среди явившихся было много древних стариков, для которых подобное путешествие далось нелегко.
В то время, как в других местах той же Таврической губернии, на съезды мелких землевладельцев являлось по одному-два процента из лиц, имевших право голоса, здесь пришли почти все поголовно. Конечно, объясняется это не более высоким уровнем политического сознания среди татарского населения южного берега Крыма, а скорее необыкновенной его внутренней дисциплиной и вековой привычкой беспрекословно подчиняться своим национальным и религиозным авторитетам. Таким непререкаемым авторитетом в период 1905–[190]6 гг. пользовались всероссийские съезды представителей мусульман, на которых было постановлено, что мусульмане должны принять самое активное участие в выборах.
Рядом с необыкновенной избирательной энергией, проявленной татарским населением, поражало полное равнодушие к выборам со стороны русских мелких землевладельцев, которых все-таки довольно много в окрестностях Алушты. Из этой категории избирателей явилось на выборы всего пять человек.
Этим пяти представителям интеллигенции среди тысячной толпы избирателей пришлось взять на себя нелегкую обязанность – помочь председателю съезда по организации процедуры выборов.
Прежде всего нужно было озаботиться, чтобы, согласно избирательному закону, в помещение, где будут происходить выборы, никто из посторонних не проник. С этою целью, вооружившись списками избирателей, мы сели за столики в дверях, ведущих с лестницы в большой зал, находящийся во втором этаже ночлежного приюта и предназначенный для выборов. Избиратели должны были подходить к нашим столикам и называть себя, а мы – разыскивать их в списках и отмечать.
Но с первых же шагов нашей работы мы оказались в совершенно невозможном положении. Списки были составлены не в алфавитном порядке, а в порядке расположения изб в деревнях, потому приходилось затрачивать массу времени на нахождение в них каждого избирателя. Между тем полиция открыла наружные двери ночлежного приюта, и вся огромная толпа, ожидавшая с ночи этого момента, сразу хлынула в них и стала подыматься по лестнице.
Не успели мы разыскать в списках первых десять человек, как уже убедились, что дальше исполнять предписание закона мы не будем в состоянии…
Пока татары, которых мы опрашивали, терпеливо помогали нам разыскивать свои имена в списках, на них сзади все с возрастающей силой напирала толпа, не понимавшая совершенно причины задержки.
Они тщетно сопротивлялись этому натиску, хватаясь за наши столы. Напором толпы их несло внутрь избирательного помещения.
Наконец и наши столы не выдержали, и мы вместе со столами тоже двинулись впереди толпы… Еще минута – и вся зала наполнилась татарами в шапках, чалмах и фесках.
Пришлось признать себя побежденными. Это было бы еще с полбеды, но вместе с нами был побежден и закон… и восстановить его силу было уже нельзя. Во-первых, объяснить всей этой массе татар, плохо понимающих по-русски, что, несмотря на то, что их впустила полиция, они здесь не имеют права находиться, – не представлялось возможности, а, кроме того, если бы пришлось снова начать разыскивать каждого являющегося по двадцати деревенским спискам без алфавитного порядка, то на одну эту процедуру необходимо было бы затратить не менее целого дня.
Мы решили, за невозможностью выполнить букву закона и рискуя создать кассационный повод, произвести проверку по спискам перекличкой.
Расставили свои столы по разным концам помещения, распределили между собой списки и начали перекличку:
– Амет-Мемет-Рамазан!
– Здесь!
– Мемет-Али!
– Здесь.
– Эмирсали-Амет!
– Нема, не пришел.
– Эмир-Усеин-Джават-оглу!
Татары переглядываются удивленно.
– Нашей деревне нема такой, – говорит староста, разводя руками и пожимая плечами.
– Как же он попал в список? В списке здесь показано, что ему принадлежит 51/4 десятин.
– А-а! Знаем, знаем, кто! – вдруг кричит кто-то из задних рядов. – Это Аметка-Али.
Сделавший это открытие татарин протискивается вперед и, сильно жестикулируя, что-то доказывает своим односельчанам. Староста наклоняется над списком, тычет в него корявым пальцем и рассудительно говорит:
– Да, пиши Аметка-Али, не Эмир-Усеин-Джават, вот этот Аметка-Али хозяин.
Староста вытаскивает из толпы улыбающегося Аметку.
– Почему же писать Аметку, если в списках значится Эмир-Усеин?
Аметка, ничего не понимающий по-русски, продолжает добродушно улыбаться и вопросительно смотрит на старосту.
– Эмир-Усеин давно помер, дядя бул, теперь той земля Аметка хозяин.
Оказывается, что списки так и пестрят мертвыми душами…
Если лишить эти мертвые души права представительства на выборах через посредство живых, явившихся к урнам их наследников, придется отстранить от выборов добрую треть присутствующих с полным сознанием своего права избирателей. На это мы не решаемся, а снова нарушаем букву закона: в списке избирателей зачеркивается давно похороненный Эмир-Усеин, и в него заносится живой, улыбающийся Аметка.
Часа три подряд мы возились над списками, а в это время председатель съезда занят был организацией технической стороны выборов.
Закон тогда требовал, чтобы баллотировка на съездах землевладельцев производилась непременно шарами (теперь, по закону 3 июня, допускается и баллотировка записками), а потому председатель привез из Ялты три баллотировочных ящика и около сотни шаров. Но сразу стало ясно, что, если ограничиться этими приспособлениями, выборы, в которых участвует около тысячи избирателей, могут затянуться на несколько дней. Пять избирательных ящиков удалось достать в алуштинской городской управе, но откуда достать потребное количество шаров для баллотировки? Кому-то из присутствующих пришла блестящая мысль заменить баллотировочные шары орехами.
Сказано – сделано: послали на базар купить пуд орехов…
Когда мы наконец окончили работу по проверке списков, мы увидели, что все уже готово для баллотировки. На длинном, накрытом зеленым сукном столе водружено восемь избирательных ящиков, а рядом, прислонившись к стене, стоит большой мешок, полный фундучных орехов.
Председатель, став за зеленый стол, объявил избирательный съезд открытым и предложил присутствующим указать кандидатов в выборщики, чтобы поставить их на баллотировку.
По числу образовавшихся цензов предстояло выбрать двадцать одного выборщика, а следовательно, при наличности всего восьми ящиков, нужно было три раза всей толпой проделать избирательную процедуру.
Но как такой толпе малограмотных, а по-русски и вовсе неграмотных людей наметить кандидатов? Ведь не записками же!
Татары, однако, как народ в высшей степени дисциплинированный, быстро вышли из затруднительного положения. Они сейчас же образовали комиссию из представителей всех деревень и поручили ей назначить по числу вакансий двадцать одного кандидата.
В каждой татарской деревне есть почтенные старики, которые пользуются полным доверием своих односельчан. Это большею частью обладатели либо значительного имущественного, либо религиозного ценза – хаджи, т.е. побывавшие в Мекке. Вот эти-то почетные граждане и вошли в комиссию, причем собственно выборов даже и не было, а все вышло как-то само собой.
Комиссия удалилась в соседнюю комнату и минут через десять уже возвратилась с полным списком кандидатов. В список были включены представители всех деревень, принимавших участие в алуштинских выборах, причем маленькие деревни получили по одному представителю, а большие, пропорционально размерам их земельных владений, – по два и по три. Удивительную корректность проявила комиссия к нам, русским избирателям: несмотря на то, что татар было около тысячи человек, а русских – человек пять-шесть, татары все же не нашли справедливым лишать нас представительства среди выборщиков и включили двух русских в число кандидатов.
Перед началом выборов произошел маленький инцидент. Алуштинские татары остались недовольны решением комиссии, находя, что Алушта должна быть представлена большим числом выборщиков, чем сколько значилось в списке. Не найдя поддержки у остальных татар, алуштинцы решили действовать самостоятельно и выставили, независимо от списка комиссии, своих трех кандидатов.
Как только коварство алуштинцев стало известно, поднялся невообразимый шум и гвалт, чуть не дошедший до потасовки, но раздался звонок председателя, и выборы начались.
Самая техника выборов была организована так: у конца стола с избирательными ящиками стоял один из избирателей со списком, по которому вычитывал имена помещенных в нем лиц, а рядом староста соответствующей деревни, как резонатор, повторял произнесенное имя зычным голосом. Вызванные избиратели подходили к столу с ящиками, около каждого из которых стояло по два распорядителя (частью из русских, частью из более развитых татар); один из них заведовал орехами, кладя перед приближением каждого избирателя по одному ореху на крышку избирательного ящика, а другой должен был называть каждому подходящему имя баллотирующегося и затем указывал, где избирательная и где не избирательная сторона ящика. Избиратели непрерывной вереницей дефилировали вдоль стола с другой его стороны, откуда и бросали в ящики орехи.
Вначале эта сложная процедура шла медленно, но постепенно мы приспособились, и работа пошла, как на фабрике. «Мемет-Рамазан», – произносил читающий список. «Мемет-Рамаза-а-а-н», – выкрикивал староста. «Аметка-Али» – «Аметка-Али-и-и».
И один за другим длинной вереницей тянулись татары к избирательным ящикам. А в это время стоящие при ящиках распорядители звучно ударяли ладонями поочередно по правой и левой их стороне, мерно выкрикивая: «Биас, кара, биас, кара!» – т.е. «белый, черный, белый, черный». И это однотонное выкрикивание имен вместе с равномерным постукиванием и перебоем восьми голосов, неукоснительно повторяющих: «Биас, кара, биас, кара!» – производило действительно впечатление какой-то фабрики.
По правде сказать, выборы тоже носили как бы характер фабричной работы по заранее установленным образцам. Все знали, что раз «совет старейшин» решил, что нужно выбирать таких-то, то они и будут выбраны.
«Кара, биас, кара, биас!» – гудела фабрика, и один за другим двигались татары в чалмах и шапках, в синих проводницких костюмах, длиннополых халатах или коротких овчинных куртках и клали всем кандидатам комиссии «биас», а трем «самовольным алуштинцам» – «кара». Одни только алуштинцы составляли по-видимому оппозицию и, чтобы провести своих, чернили отдельных кандидатов общего списка.
Несмотря на предрешенность исхода выборов, участники их относились к делу с благоговейной серьезностью. Многие татары из глухих деревень, по-видимому, не усвоили самой техники выборов и, став перед ящиком, совершенно терялись и не знали, что им делать с врученным им орехом. Но лица их были строгие и сосредоточенные, видно было, что они глубоко чувствуют всю важность совершаемого ими дела.
Я обратил внимание на одного старика из отдаленной деревни, который с самым серьезным видом брал орех, нацеливался им издали, чтобы попасть в отверстие избирательного ящика, и затем торжественно бросал его туда, окидывая окружающих победоносным взглядом. Куда затем падал его орех – направо или налево, ему, по-видимому, совершенно было безразлично…
Поздно вечером закончилась баллотировка первых восьми выборщиков; выборы же остальных были отложены на следующий день. Начался счет шаров…
Если бы какой-нибудь европеец вошел в эту минуту в наше избирательное помещение, он, наверное, не догадался бы, что присутствует при парламентских выборах.
Мы действительно представляли собой довольно странную картину.
Около стола с ящиками при тусклом свете двух свечей стояла кучка человек в десять с председателем во главе, занимавшаяся счетом шаров. Вся остальная масса избирателей расположилась в живописных группах на полу. Среди них слышался тихий разговор и аппетитное чавканье проголодавшихся за день людей. Острый запах чеснока повис в воздухе…
Мало-помалу разговоры стихали, а чавканье сменялось похрапыванием и присвистыванием. Ночлежный приют, в котором происходили выборы, уже исполнял свое естественное назначение, и только мерный, несколько охрипший голос председателя, считающего шары, напоминал о том, что выборы еще не закончены: «Шестьсот двадцать пять, шестьсот двадцать шесть, шестьсот двадцать семь»…
Собственно говоря, счет шаров был ненужною формальностью. Можно было бы с тем же успехом написать на листе бумаги фамилии всех кандидатов и против каждого проставить небольшое количество неизбирательных и большое – избирательных шаров. Дело в том, что ящики по своим размерам совершенно не соответствовали числу голосовавших избирателей; а так как почти все избиратели клали всем баллотирующимся направо, то правые ящики быстро наполнялись до краев, после чего орехи начинали понемногу пересыпаться в левые. Получились таким образом невольные черняки, которые совсем неотделимы были от черняков истинных. С таким положением приходилось мириться, ибо во всех ящиках число белых шаров все-таки значительно превышало число черных.
Окончив этот ненужный подсчет шаров, разбитые и усталые от пережитой сутолоки, мы, наконец, осторожно перешагнув через разметавшихся по полу сонных татар, разбрелись по домам, чтобы на следующий день начать снова ту же процедуру.
Она началась и снова продолжалась до вечера. Опять заработала фабрика и зазвучали ее колеса: «Биас, кара, биас, кара, биас, кара»… К вечеру все выборщики были избраны и взаимно поздравляли друг друга.
– Знаем, знаем, наша партия! – говорил мне избранный вместе со мною седой хаджи, добродушно похлопывая меня по плечу.
- Хорошо понимающие и говорящие по-русски встречаются преимущественно среди татарской молодежи, а на выборы пришли домохозяева, в большинстве своем люди почтенного возраста (прим. В. Оболенского).
- Имя «Амет-Ака» татары произносят как «Аметка» (прим. В. Оболенского).
