Сергей Яковлевич Елпатьевский
ТАРИХЧИ
«Есть великая красота в степях и лесах, в полях и лугах, — красота протяженная, красота шири и дали, — долгих песен, протяжных звуков, широких сплошных полотен, белых, зеленых и желтых, и нежно-голубеньких, и скорбно-тусклых осенних. Крым весь в высоких горах, в ребристых скалах, в узких и глубоких долинах. Крымская красота другая — скульптурная, архитектурная, — красота выси и глуби. Крым — узорчатый, расписной, как старые турецкие шали, как персидский ковер. Там нет двух кусочков земли, двух гор, двух долин, похожих друг на друга, как похожи степные дали, лесные чащи… Настоящая крымская красота в той 80-верстной приморской полосе, от Алушты до мыса Айя, которая называется Южным берегом Крыма в тесном смысле слова… И настоящий любитель Крыма всегда будет предпочитать именно этот каменистый и утесистый Южный берег Крыма, потому что настоящий ценитель Крыма — только тот, кто полюбит камень, кто будет любоваться утесом, как любуются кипарисом и тополем, кто найдет красоту в разнообразных крымских камнях, как находят красоту в зеленой травке, в красных и палевых и темно-бархатных розах».
Так о Крыме и его красотах писал в своих изданных в 1913 году очерках известный русский писатель и журналист того времени Сергей Яковлевич Елпатьевский (1854-1933). Воспевая крымскую природу, он, впрочем, не обходил вниманием жителей полуострова. К тому времени писатель уже успел прожить несколько лет в курортной Ялте и большом крымскотатарском селе Отузы (сегодня поселок Щебетовка городского округа Феодосия). Отузам был посвящен один из замечательнейших очерков его книги, фрагмент из которого стоит привести здесь.
«…Отузы все еще хранят свой древний уклад, свою древнюю культуру. Татарскую культуру… Еще недавно даже в богатых и культурных караимских семьях языком семьи, родным материнским языком был татарский. «Евреи-крымчаки» и по сие время говорят только на одном языке, татарском, и кроме религии целиком приняли все от татар: и костюмы, и манеры, и занятия.
В деревне Отузах, что отодвинулась от моря на пять верст и раскинулась в голове Отузской долины, большой татарской деревне с двумя мечетями, с лавками и кофейнями, живут малыми группами всякие люди: армяне, евреи, немцы, — безземельные немцы, выселившиеся из крымских колоний, караимы и русские; но не немцы, армяне и русские вносят свою культуру в Отузы, а они сами подчиняются отузской культуре. Немцы и болгары могут не говорить и не понимать по-русски, но все говорят и по крайней мере понимают по-татарски. И лавочники-армяне, и рассыпанные по долине садовники, и сторожа, хотя бы и приехавшие из какой-нибудь Курской или Полтавской губернии, говорят и понимают по-татарски. Как-то я встретил группу немецких детей, шедших из Отуз купаться в море и оживленно болтавших по-немецки; по дороге к ним пристали русские и татарские дети, и сейчас же пошел не менее оживленный разговор на татарском языке.
Не один язык… Я спрашиваю почтенного старика-татарина из Отуз, моего близкого знакомого, правда ли, что у них в деревне русские сильно пьют; он удивился и ответил:
— Нет, русские у нас не пьют.
— Как же я слышал, что в канавах пьяные валяются?
Он был очень удивлен и долго думал, сомнительно качая головой, и потом оживленно выговорил:
— Да, это кацапы!
И прибавил:
— Русские наш обычай приняли.
Весь обычай… И не только те, которые разумеются здесь русскими из Киевщины и Полтавщины, но и «кацапы», когда обживаются, принимают отузскую манеру жизни. Бросают чай, переходят к кофе, отказываются от щей и гречневой каши и приемлют катыки, и «помадоры», и каурму, и масаку, и чебуреки, и все бесконечные манеры отузского использования барашка. Приемлют давно выработанное татарское обычное право, — в пользовании водой в рыбацких артелях, в соседских деревенских конфликтах. И если пьют, то переходят от водки к вину, от которого медленнее и труднее переходят в канаву.
И татары вносят известную долю мягкости и ласки в Отузскую долину. Они деликатные, с чудесными восточными манерами… воспитанные. Воспитанные давней мусульманской культурой, тем совершенно особым чувством собственного достоинства, которое воспитало старое, искони демократическое мусульманство. По человеческой слабости они устраивают «марафеты» промежду себя и с приезжими людьми; но эти марафеты тоже носят какой-то особенный татарский характер, — они немножко смешные, немножко наивные и не очень злостные».
Описывая этот традиционный уклад жизни большого южнобережного крымскотатарского села, С. Елпатьевский весьма скептически смотрел на перспективы его дальнейшего сохранения, полагая, что старая крымская культура будет ассимилирована под влиянием все возрастающего потока переселенцев с севера.
«Она недолго сохранится, эта старая татарская отузская культура, и будет так же ломаться и уходить, как ломается уже и уходит она в других местах Крыма. Уже много культур, верований сменилось в Крыму за долгую его историю. Они расцветали, крепли, росли, а потом сменялись другими культурами, другими верованиями. Все крымские горные дорожки истоптаны, и долины исхожены бесчисленным количеством проходивших через Крым племен. Они откуда-то приходили, оседали на некоторое время и опять куда-то уходили, но, уходя, оставляли следы своей жизни, навыки и манеры и оставляли частички своей крови в местных людях, которые не все, вероятно, уходили. И, как знать, какая кровь и откуда во всех этих исконных народностях Крыма — и в евреях, крымчаках, и в караимах, и в самих татарах, — в этих высоких, стройных фигурах, в которых так много европейского и так мало азиатского?…
…Кто бы ни пришел в Крым, из каких бы суровых чуждых мест ни приходили люди, — они сделаются крымскими людьми. Как виноградные лозы, пересаженные из Испании и Франции и с острова Мадеры, теряют здесь часть своей индивидуальности и становятся крымскими лозами, так и люди, какие бы они ни были и из каких бы холодных мест они ни приходили, размякнут и разнежатся, и примут в свои души часть души моря и тополя, немой горы и золотого крымского месяца. Но будет другая культура, будет новое производное из Крыма и новых людей.
И отузское уединение – не долгое уединение. Пришлая жизнь рвется в Отузы. Напор северной и центральной России на Крым так велик и так неуклонно прогрессирует на всем протяжении Крыма от Севастополя до Феодосии, что ни Отузы, ни другие тихие и пока уединенные долины, вроде Капсихора, Туака, недолго останутся такими. Это — вроде ливня в горах, перед которым не устоят никакие загородки в долинах…
Отузское уединение, в сущности, уже кончается. Крупные участки разбиваются на мелкие и распродаются по кускам пришлым людям, распродаются приморские участки, удаленные от деревни и несподручные для обычной виноградной культуры. Появляются в долине и на прилегающих взгорьях новые дома, принадлежащие новым людям с севера, не имеющим касательства ни к Феодосии, ни к Старому Крыму, ни к Карасубазару. Говорят, отузское татарское общество собирается разделить на участки и распродать общинные земли над морем, безводные и бесплодные, непригодные для виноградной и садовой культуры и очень пригодные для дачного поселка.
За три года моей жизни здесь физиономия Отуз значительно изменилась. Выросли новые домики среди винограда и на взгорьях, появилась аптека в Отузах, открылась вторая кофейная на берегу моря, — и участки земли все раскупаются. В нынешнем году особенное оживление, гораздо более экипажей проезжают через долину, появились автомобили и даже сделались обычным явлением. И приезд увеличился… Мой знакомый, отузский старожил, совершенно серьезно говорит мне: «Знаете, в нынешнем году уже переполнение начинается». И поясняет, что уже человек на 15, а может быть, даже и больше, приезжих в сравнении с прошлым годом.
Пройдет 3-5 лет, и количество приезжих будет определяться уже не в 15, а в 150-200 человек.
Все будут раздвигаться виноградники, чтобы давать место человеку; будут покрываться голые взгорья человеческим жильем. Будет шумнее и люднее в Отузской долине, но одно останется — красота ее, уютный, миловидный характер Отузской долины».
Врач и писатель
Надо отметить, что С. Елпатьевский был человеком неординарной судьбы. Выходец из Владимирской губернии, сын сельского священника, он окончил медицинский факультет Московского университета. Еще в студенческие годы С.Елпатьевский тяжело заболел туберкулезом. Врачи рекомендовали ему ехать в Крым, на что у небогатого студента не было средств. Болезнь, впрочем, избавила его от отправки в армию во время русско-турецкой войны 1877-1878 годов, куда мобилизовывали других выпускников медицинского факультета. По окончании обучения будущий писатель работал земским врачом в Рязанской губернии, однако увлечение революционными идеями и связи с революционерами-народовольцами быстро привели С. Елпатьевского к заключению в тюрьму и последующей ссылке на Урал, а затем и в Сибирь. После ссылки он часто менял место жительства, побывал во многих европейских странах и в конце 1890-х годов поселился в Ялте.
В последующие годы С. Елпатьевский вел активную общественную и литературную деятельность, не порывая, впрочем, с врачебной практикой. Его пациентами были многие известные люди того времени, в том числе Антон Чехов, Лев Толстой, Максим Горький, Марина Цветаева.
Когда первая русская революция 1905 года потерпела поражение, ялтинский градоначальник Думбадзе заставил известного оппозиционными взглядами врача-писателя оставить Ялту. В течение нескольких лет он был вынужден жить в Отузах и в доме поэта Максимилиана Волошина в Коктебеле.
После победы революции в 1917 году С. Елпатьевский проживал в Москве. В 1920-е годы он работал в кремлевской больнице и, по свидетельствам современников, был лечащим врачом главы советского правительства Владимира Ленина, который в прошлом несколько раз критиковал С. Елпатьевского в своих статьях.
При жизни рассказы С.Елпатьевского выходили отдельными книгами, а публицистические статьи и корреспонденции, в том числе касавшиеся крымской жизни, печатались в различных газетах и журналах. В своих публикациях С. Елпатьевский затрагивал вопросы организации крымских курортов, их использования в лечебных целях. Затрагивались в них и вопросы жизни крымских татар. Приведенный выше фрагмент описания уклада жизни села Отуз является одним из примеров этого. Однако эта сторона публицистики С. Елпатьевского нуждается еще в дополнительном более подробном изучении.
comments powered by HyperComments